«Русские рабы» в Чечне.

На примере «раба» Владимира Епишина.

Для введения в тему – отрывок из статьи «Как бороться с терроризмом без спецназа» http://www.izvestia.ru/community/article26316 известного религиозного публициста, доктора богословия, выпускника и преподавателя философского факультета МГУ диакона Андрея Кураева, написанной для газеты «Известия» после событий на Дубровке:

Даже в советские годы, не говоря уже о современности, в Чечне процветали рабовладение и работорговля. Тайно от Москвы. Но в каждом ауле прекрасно знали, у кого есть рабы, где находятся, когда были пленены или куплены. Поэтому все же возникает вопрос о групповой солидарности, групповой ответственности.

Благодушие народа, взирающего на рабовладельческий промысел своих единоплеменников, свидетельствует, что его национальный "здравый смысл", его культура признают возможность рабства, разрешают захват людей и обманным путем, и путем насилия. И здесь не стоит говорить, что так действуют отдельные выродки. Нет, эти рабовладельцы действуют как вполне репрезентативные носители своей национальной культуры.

Андрей Кураев не пишет, откуда ему известно о процветании работорговли в Чечне в «советское время, не говоря уже о современности». Зачем указывать источник, если это говорят все, если это – общее место всех дискуссий на чеченскую тему. Но на основании этого общего места он легко делает вывод о порочности чеченской культуры и об ответственности всего чеченского народа.

Представление о том, что чеченцы всегда имели рабов, что такой уж менталитет у чеченского народа, является общим местом не только таких рупоров официальной российской пропаганды, как газета «Известия», но и многих либерально ориентированных изданий. Таковыми можно считать и «Новый мир», и «Московские новости».

В февральском номере «Нового мира» за этот год помещена заметка Аллы Латыниной «Этническая данность, именовавшаяся Россией». Из неё к нашей теме имеет отношении один ход мысли. Оценивая последнюю книгу Анны Политковской, Алла Латынина говорит, что да, «зачистки» - страшная вещь, но нужно помнить, что те люди, которые сейчас страдают от «зачисток», ещё несколько лет назад имели рабов и ничего зазорного в этом не видели. Про то, откуда она знает о чеченских рабах, Алла Латынина тоже упоминает – видела освобождённых рабов по телевизору.

В официальной российской пропаганде постоянно подменяются понятия «раб», «заложник», и «пленник». Общее между ними то, что те, другие и третьи лишены свободы. Заложники и пленные появились в Чечне в результате первой войны и были нужны их владельцам для получения выкупа или освобождения из тюрьмы родственника. «Рабы» же постольку могут называться рабами, поскольку используются для эксплуатации. В одном из официальных пропагандистских фильмов камера сотрудника ФСБ скользит издалека по безлюдной площади и голос за кадром вещает, что на этом месте ещё несколько месяцев назад находился рынок рабов. В голове возникают картины, навеяные «Хижиной дяди Тома»: стоят люди с табличками на шее, мимо ходят покупатели, осматривают им зубы, щупают мускулы и т. д. В том, что российскому обывателю навязывается под вывеской «рынки рабов» на 90% ложь, а 10% правды состоит в том, что не «рабы», а заложники и пленные действительно иногда перепродвались, так как была возможность, купив пленного русского солдата, обменять его на находящегося в тюрьме родственника. К концу межвоенного периода этой возможностью (освободить кого-то из тюрьмы) стали пользоваться и граждане, никакого отношения к войне и Чечне не имеющие.

Что же касается рабов в подлинном смысле этого слова, то есть лишённых свободы людей, которых под угрозой наказания заставляют трудится, то эта проблема, по моему мнению, не на 90, а на 99 процентов – пропагандистский миф. Не проблема рабства в России и мире вообще, а эта проблема в том виде, как её подает официальная пропаганда – проблема «русских рабов» у чеченцев-«рабовладельцев». При существующем накале пропагандистской войны наблюдается какое-то странное отсутствие заметных и убедительных материалов о конкретных русских рабах. Одним из самых «раскрученных» русских рабов является Владимир Епишин. После его «освобождения» из «чеченского рабства» материалы о нём появились во многих газетах, репортажи о нём показывали по телевидению, губернатор Ярославской области сразу же распорядился выделить ему квартиру. В своём сюжете для программы «Намедни» журналист Павел Лобков назвал его «символом долготерпения русского народа» (http://www.namedni.ru/article/?issue=67&id=342). Я приведу с незначительными сокращениями одну из последних статей о его судьбе. Эта статья Дмитрия Бальбурова «Чужой раб» с характерным подзаголовком «После двенадцати лет неволи на Северном Кавказе Владимир Епишин не возражает вернуться в рабство» («Московские новости» №4, 4-10 февраля, 2003 года)

 

Сорокадевятилетний Владимир Епишин - маленький, худющий, сморщенный  -  выглядит глубоким стариком. На память о Кавказе у него остались сломанные ребра, перебитый палец на руке - один из хозяев бил топором, раб прикрылся рукой, - букет болезней внутренних органов, невидящий правый глаз (во время работы брызнуло расплавленным гудроном) и хронический алкоголизм. В чеченских горах остались и зубы; поэтому Епишин улыбается одними деснами, встречая меня в деревне Рождествено на пороге своей квартиры, которую ему выделила по возвращении из неволи администрация Некрасовского района Ярославской области. И долго благодарит за принесенные подарки - блок дешевых сигарет и полуторалитровую бутыль пива.

- Не слушайте наших бабок, - говорит он. - Я давно не пью, недели две - так точно. В магазине целых семьдесят рублей задолжал, там даже хлеб в долг не дают; в сельсовете семьсот должен, и за газ тысячу шестьдесят семь рублей насчитали. Сейчас сторожем на ферме работаю. Обещали триста в месяц платить, но с июня задерживают.

Судьба Владимира Епишина типична для многих его товарищей по чеченскому рабству. В неволю он попал в 1989 году, что называется, добровольно-принудительно: во время очередного загула на вокзале Ярославля подписал какие-то бумаги заезжим брюнетам и отдал им паспорт...

Очнулся Епишин только в селе с видом на Казбек. Работал за кусок хлеба и стакан водки, переходил из рук в руки. О родном селе Владимир вспоминал смутно и редко - и скоро привык к неволе.

- В советское время у вас была возможность ходить по селу, в магазин за водкой, на почту. Неужели не хотели бежать? Он безнадежно машет рукой:

- Куда без паспорта? Первый же милиционер задержал бы и хозяину вернул...

С детства Епишин был ходячим несчастьем: его кусали смирные собаки, он проваливался на толстом льду, получал нагоняи за чужие проделки. Даже в Советской Армии Владимир ухитрился попасть под пресс нарождающейся неуставнухи: "деды" забрали обмундирование, родственники покупали в "Военторге" новое. И это в 1973 году!

До своего рабства из своего села Рождествено Епишин тоже исчезал внезапно и надолго: первоклассные трактористы, каменщики и плотники (а он из таких, из универсальных) везде в СССР были нужны. Но несчастья преследовали Владимира и на шабашках. На Ставрополье, например, сгорел вагончик вместе со всеми документами, в Волгоградской области замели на два года в ЛТП... Так что, когда Владимир Епишин окончательно пропал без вести, его никто особо и не искал.

До "чеченской революции" девяносто первого Епишин был скорее батраком: он мог обидеться на хозяина за зуботычины и уйти к другому, который не бьет и водкой поит. Например, в Серноводске Владимир нашел хорошего дядю Ахмеда. Пас его коров, жил в теплом доме с импортным телевизором, мясо ел. Даже был при деньгах.

- У меня всегда было пять - десять тыщ, - вспоминает Владимир. - А водка тогда, в 92-м, стоила тыщу семьсот. Жалко, что в сентябре я напился, скот разбежался, и я к Ахмеду не вернулся. Пошёл к медсестре в больницу, где одно время лежал, и она меня в горы за Итум-Кале отправила к своим родителям...

С этого момента батрак окончательно перестал быть человеком - с точки зрения местных жителей - и превратился в раба. В высокогорном ауле жизнь стала совсем плохой: брат медсестры избивал по любому поводу, жратва скудная. И водки нет.

Через пару лет Епишин все-таки решился на побег - хотел вернуться к доброму Ахмеду из Серноводска. Но время выбрал неудачное: началась первая чеченская война. По дороге на Итум-Кале наткнулся на вооруженного чеченца, тот приставил пистолет к виску и насильно привез к себе.

Нового хозяина звали Амин; судя по рассказам Епишина - настоящий зверь. Амин пересчитал худосочному Владимиру все ребра, отбил почки, печень, выбил зубы и заставлял пасти несколько сотен своих овец, не скрывая презрения к несчастному. Епишин провел в этом аду три года, дважды пытался бежать, но его ловили в горах и жестоко наказывали.

Первая чеченская, Хасавюртовские соглашения, годы независимости масхадовской Ичкерии - все прошло мимо Епишина: он переходил из рук в руки, пас овец, строил кошары. А когда началась вторая чеченская война, вместе с очередным хозяином по имени Арби перебрался в Грузию. В Панкиси, к чеченцам-кистинцам.

- В Грузии было неплохо, - вспоминает Владимир. - Кормили хорошо, в каждом доме чачу наливали. Насчет спиртного я только там избаловался...

Поначалу раба Епишина, вывезенного журналистами из Панкисского ущелья в марте прошлого года, встретили на родине пышно и милостиво. Определили на реабилитацию в недорогой санаторий, положили в больницу (правда, инвалидность не дали: обойдется) и вручили новый паспорт. Председатель колхоза взял на работу сторожем; глава администрации района вселил в пустовавшую квартиру; а губернатор Ярославской области выделил на ремонт гигантскую по местным меркам сумму - сорок тысяч рублей. ...но до района дошли тридцать. Из них двадцать, судачат в деревне, "освоил" председатель сельсовета. А крыша в доме, где живет Владимир Епишин, по-прежнему протекает, и стены трескаются.

Жить, конечно, можно - но очень неприхотливому человеку. На днях в Рождествено была проверка из районного отдела капитального строительства. Результаты деревенским не сообщили, но председатель сельсовета своей должности лишился.

Теперь Ирина Кузьмина, новый председатель сельсовета, осуждает. Не своего предшественника, а Владимира:

- Он уже привык, что его кормят, поят, одевают, а сам зарабатывать разучился. Ненадежный человек, безответственный, врет и пьет много. На жалость давит. Вы не верьте тому, что он рассказывает.

Неудачи преследуют Епишина и в новой жизни. В первую же неделю возвращения в Рождествено он спьяну потерял новый паспорт. Затем, правда, нашёл довольно выгодную работу в соседнем большом селе, у местного богача. Но только втянулся, как заболел из-за бытовых условий: видно, они были хуже, чем в горах. Хозяин заподозрил работника в симуляции, и Владимир запил. Теперь никто в районе работу ему не дает. Так что жизнь на свободе и в родных местах оказалась не лучше, чем в неволе.

Похожим образом судьба сложилась почти у всех "кавказских пленников", с шумом и помпой освобожденных в Чечне в прошлом году. От Миннагаяза Мусина из Башкирии, прожившего в рабстве полтора десятка лет, отказались все родственники, и он где-то бомжует. Сергей Пономарев из Тюменской области, которого держали в рабстве 28 лет, тоже опустился на самое дно.

Все они больные, пьющие, сломленные и бесполезные в глазах общества люди. Ведь человеку мало вернуть свободу: ему нужно помочь с вживанием в новые, свободные условия бытия. Равно как и с выживанием в них же - иначе освобождение теряет смысл. Но и сам освобожденный не должен сидеть сложа руки и сетуя на горькую судьбу. Потому что в этом случае он так и останется рабом - даже на свободе.

- Допустим, вам опять предложат поработать на Кавказе. Согласились бы? - спрашиваю у Владимира Епишина.

Он задумывается.

 

Даже при поверхностном знакомстве с этой статьёй, создаётся впечатление, что как-то неубедительно в ней предстаёт тема «Русские рабы в Чечне». Не может читатель «Московских новостей» идентифицировать себя с Владимиром Епишиным, хоть на минуту представить себе: «А вдруг бы это со мной (моим ребёнком) произошло?» Законы жанра требуют рассказа о судьбе молодого парня, у которого вся жизнь впереди, и которого злые чечены захватывают во время набега на приграничную русскую деревню, которого потом в кандалах водят на работу, а после освобождения он попадает в объятия невесты и… пир на весь мир, в котором рядом сидят освобождённый и герои-освободители. Автор статьи сам понимает, что хрестоматийный образ типа «Русский невольник в турецкой неволе» из Владимира Епишина не лепится. Но у автора, когда он ехал на встречу со своим героем, уже были готовые оценки и определения и он не сумел от них освободится. Слепил свою статью по домашним заготовкам из того что было. Вот автор спрашивает Епишина, почему он не бежал из «неволи» при советской власти и получает ответ, что мол, паспорта не было, и поэтому первый же миллиционер его бы вернул хозяину. Будто у Епишина было на лбу клеймо с именем хозяина, и основная функция милиции – ловить беглых рабов. Вообщем, нелепость полная, но автор оставляет её без комментариев. И эта нелепость становится нелепостью в квадрате, когда несколькими абзацами далее автор пишет, что до 1993 года Епишин мог обидится на хозяина за зуботычины и уйти к другому, что неоднократно и без проблем делал. Может автор и не сразу об этом у Епишина узнал, но всё-равно, свой вопрос и ответ Епишина в тексте статьи зачем-то оставил. Зачем-то и автор, и редактор «Московских новостей» оставили абсолютно лживый и по форме и по содержанию пассаж в начале статьи: «Работал за кусок хлеба и стакан водки, переходил из рук в руки. О родном селе Владимир вспоминал смутно и редко - и скоро привык к неволе.»? Ведь ясно, что никакой «неволи» тогда не было даже отдалённо. А ведь в контексте «заезжих брюнетов», «привык к неволе», вопроса «Неужели не хотели бежать?» слова «переходил из рук в руки» воспринимаются в смысле «перепродавался», или, по крайней мере, «передавался от одного рабовладельца другому». Да и гора Казбек, кстати, находится не в Чечне (оттуда Казбек вообще не виден), и даже не в Ингушетии, а в Грузии, на границы с Северной Осетией. В статье прямо не говорится, где начинал свою Кавказскую эпопею Владимир Епишин и кем, соответственно, были «заезжие брюнеты». Судя по другим статьям, Епишин рассказывает об ингушах, но Дмитрий Бальбуров так всё обставляет, что ни на кого-другого, кроме чеченцев подумать нельзя...

Рискну предположить, почему все это было написано так, а не иначе, и без проблем прошло через редакторов уважаемого еженедельника. Ведь автор предоставил материал на «актуальную тему»: «Русские рабы в Чечне». Хоть автор и пытается критически мыслить, но только не по поводу своей темы в целом. А тема и задаёт все смыслы и акценты. Вспомним, заголовок и подзаголовок: двенадцать лет «раб» провел в «неволе». Это то, что сомнению не подвергается. Ни автором, ни редакцией МН, и не должно, как предполагается, подвергаться сомнению читателями. В таком контексте вполне правомерно спрашивать у «раба»: «Неужели не хотели бежать?» закрывая глаза на известный факт, что он, обидившись на зуботычины, мог переходить от одного хозяина к другому.

Положение Епишина необходимо рассматривать в контексте экономического и социального расслоения, которое существует в любом обществе. Люди, находящимся на самой низкой социальной ступени, есть везде, им везде плохо, но плохо по-разному. В силу определённых культурно-психологических особенностей, чеченцы на самые низкие социальные ступени не опускаются. У чеченцев нет своих люмпенов и эту социальную нишу занимают у них представители других народов, в том числе русского. Как видно из статьи, положение люмпенов в Чечне и России различаются, причем и там, и там имеются свои положительные и отрицательные стороны. Показательно, что, несмотря на внимание и поддержку, которые Епишин получил в России, он не чувствует себя комфортнее и счасливее, чем в Чечне.

Можно почти наверняка утверждать, что Владимир Епишин впервые узнал о том, что он двенадцать лет был «рабом» в «чеченской неволе» только от журналистов, которые увидели его в Панкисском ущелье и вывезли в Россию. Он быстро осознал всю выгоду для себя такой интерпретации своей биографии и научился подыгрывать журналистам и государственным служащим, которые неожиданно заинтересовались его персоной.  Тем более, что никаких доказательств того, что он рассказывает о своём «рабстве» у него наверняка никто не требует, обо всех ужасах «чеченской неволи» журналисты пишут исключительно с его слов.

Ниже этой статьи под рубрикой «Досье МН» сказано, что «По данным из различных источников, в 2002 году в Чечне и Ингушетии было освобождено около 10 гражданских лиц, находившихся в рабстве», приведены их имена и фамилии, в каких районах содержались и т. д.  Кроме самого Епишина ещё про двоих из них, Миннагаяза Мусина из Башкирии и Сергея Пономарёва из Тюмени, есть упоминание в этой статье – и тоже в весьма нелестном для них контексте. По всей видимости, «рабство» остальных семи человек мало отличается от «рабства» Владимира Епишина, Миннагаяза Мусина и Сергея Пономарёва. Но, как можно понять, редакция МН считает проблему реабилитации «рабов», освобождённых из «чеченской неволи» важной социальной проблемой современной России, поэтому обратилась за комментариями к известному психологу Александру Асмолову. Этот уважаемый человек, рассуждая о рабстве, говорит, в общем, умные и правильные слова о «психотехнологии обезличивания», «синдроме выученой беспомощности» и т. д. Это всё верно при рассмотрении «идеальных типов» раба и рабовладельца вне времени и пространства, но в данном контексте Асмолов поддерживает своим авторитетом пропагандистскую провоенную мифологию и косвенно способствует усилению национальной розни. Ведь понятно, что воздействию «психотехнологии обезличивания» Епишин, Мусин, Пономарёв подвергались всю сознательную жизнь, подвергаются и сейчас, а «синдром выученой беспомощности» они приобрели задолго до Чечни и именно по причине его наличия они там и оказались. Не чеченцы привили Епишину этот синдром, хотя, без сомнения, некоторые из его хозяев поспособствовали его закреплению. Но за всеми рассуждениями Бальбурова и Асмолова стоит необсуждаемая предпосылка: чеченцы сломали личность русского человека! Хотя очевидно, что личность человека любой национальности в советской, а сейчас в российской действительности, ломалась и ломается по разным причинам везде и повсюду, чеченцы в этом отношении ничем не хуже и не лучше других. «Деды», которые издевались над Епишиным в армии, были явно не чеченцы, иначе Епишин обязательно это бы вспомнил, а Бальбуров упомянул.

Не то, чтобы я не считал правильным, чтобы Российское государство как-то позаботилось о судьбе этих десяти несчастных людей. И не то, чтобы я был против того, чтобы тот Амин, который издевался (если это действительно правда) над Епишиным, понёс заслуженное наказание. Я против того, чтобы делать широкие обобщения на основании таких судеб, как у Владимира Епишина. В России миллионы беспризорников, миллионы бомжей со всеми описанными Асмоловым синдромами, в армии (не говоря уже о тюрьме) десятки тысяч людей подвергаются зачастую не меньшим издевательствам, чем те, о которых повествует журналистам Епишин. Но журналистов и редакции газет как-то особенно остро волнует судьба десяти алкоголиков, обнаруженных на территории Чечни. Всего их, наверное, не десять, а может около сотни, и, наверное, не все из них алкоголики. Но заставляет задуматься тот факт, что при нынешнем накале пропагандистской войны, за все последние три с половиной года, российские СМИ не смогли представить более убедительного «раба», чем Владимир Епишин.

Конечно, если бы Владимир Епишин жил у какого-нибудь сельского хозяина или фермера не в воюющей Чечне, а хотя-бы, в лояльном Дагестане, или, тем более, в той же Ярославской области, то никаким бы журналистам не пришло в голову его «освобождать», никакой губернатор не дал бы ему не только квартиры, но и тарелки супа, а состояние его физического и психического здоровья не волновало бы ни редакцию МН, ни преподавателя МГУ Асмолова. Но Епишин волею обстоятельств оказался в Чечне и теперь к нему все проявляют особое внимание, которое не снилось миллионам других, подобных ему люмпенов. Асмолов свои замечания заканчивает словами, что отношение к бывшим «рабам» - «это проверка России на толерантность», что по отношению к ним необходима «продуманная социальная и психологическая стратегия помощи». Я не удививлюсь, если через некоторое время какая-нибудь «Единая Россия» откроет специальный реабилитационный центр для «бывших рабов», а РТР, при участии Центра общественных связей ФСБ, сделает об этом часовую программу. В «рабы» там, конечно, будут принимать только тех, кто когда-либо работал на чеченцев и может внятно рассказывать об их «зверствах».

Я не знаю, кто был инициатором появления подобного материала в «Московских новостях», но полагаю, что и на месте Дмитрия Бальбурова,  и Александра Асмолова честный журналист и честный учёный должны были бы сказать: «Нет, ребята, я в ваших играх в «русских рабов» участвовать не намерен, не собираюсь добавлять своё полено в костёр войны и национальной нетерпимости».

23 апреля 2003 года

Ярослав Головин